Война в Иране обнажила пределы влияния Кремля и зависимость России от Китая

Военный конфликт в Иране стал моментом истины для Кремля, наглядно продемонстрировав реальные пределы российского влияния на мировые процессы.

Российский президент Владимир Путин в иранском конфликте фактически остался на обочине, лишь изредка комментируя происходящее и не влияя на развитие событий. Это подчёркивает ограниченный реальный вес Москвы на международной арене и резко контрастирует с агрессивной риторикой наиболее активных представителей российского руководства.

Ситуация вокруг Ирана закрепляет представление о современной России как о державе второго порядка: несмотря на громкие заявления из Кремля, глобальные события всё чаще формируются без её участия. При этом страна остаётся опасным актором, но всё реже присутствует там, где принимаются ключевые мировые решения.

Спецпредставитель президента России Кирилл Дмитриев регулярно выступает с нападками на западных союзников на фоне напряжённых отношений с США, продвигая идею о якобы возможной «перезагрузке» диалога между Вашингтоном и Москвой и урегулировании войны в Украине на выгодных для Кремля условиях.

Так, он заявлял, что «Европа и Великобритания будут умолять о российских энергоресурсах». В других посланиях он называл британского премьера Киара Стармера и европейских лидеров «разжигателями войны» и «лидерами хаоса». Заместитель председателя Совбеза РФ Дмитрий Медведев развивает ту же линию в более грубой и резкой форме.

Эта риторика призвана одновременно льстить американскому одностороннему подходу, принижать роль Лондона, Парижа и Берлина и раздувать любые трещины внутри НАТО. Однако реальное положение самой России выглядит куда менее убедительно.

Аналитики Центра Карнеги Россия–Евразия отмечают, что страна превратилась в «экономически безнадёжный случай», увязнув в дорогостоящей и затяжной войне, от последствий которой общество может так и не оправиться. Эксперты Института исследований безопасности ЕС описывают отношения России и Китая как глубоко асимметричные: Пекин обладает заметно большими возможностями для манёвра, а Москва выступает младшим и зависимым партнёром.

При этом союзники по НАТО способны говорить Вашингтону «нет», что видно на примере разногласий по иранскому направлению и раздражения президента США Дональда Трампа. Встать в подобную жёстко независимую позицию по отношению к Пекину Москва себе позволить не может.

Еврокомиссия сообщает, что доля российского газа в импорте ЕС снизилась с 45% в начале войны до 12% к 2025 году, а принятый законодательный курс предусматривает поэтапный отказ от оставшихся поставок. Тем самым Европа резко сократила ключевой энергетический рычаг давления Москвы, действовавший десятилетиями. На этом фоне нападки Дмитриева и Медведева на Европу выглядят скорее проекцией собственных проблем.

Российские представители говорят о «слабости» Великобритании, Франции и Германии, тогда как в действительности именно Москва связана войной в Украине, ограничена в отношениях с Китаем и потеряла перспективы в энергетическом будущем Европы. Агрессивная риторика в этом контексте становится не признаком силы, а признанием уязвимости.

Показательно, что в иранском кризисе ключевую роль в посредничестве сыграл не Кремль, а Пакистан, выступивший одной из площадок для достижения договорённости о прекращении огня и подготовки нового раунда переговоров. Главная дипломатия стала проходить через Исламабад, а не через Москву.

Россия не оказалась в центре этих усилий, даже несмотря на то что речь шла о будущем одного из её немногих союзников на Ближнем Востоке. Кремль в этой ситуации демонстрирует себя не незаменимой силой, а державой на обочине, лишённой достаточного доверия и авторитета, чтобы выступить полноценным кризисным модератором.

Сообщения о передаче российской разведкой данных иранским силам для ударов по американским объектам в регионе в Вашингтоне фактически оставили без серьёзной реакции: не потому, что они обязательно неверны, а потому, что не считаются определяющим фактором на земле. Подписанное в январе 2025 года соглашение о стратегическом партнёрстве между Москвой и Тегераном также не стало полноценным пактом о взаимной обороне, демонстрируя, что ни одна из сторон не располагает ресурсами для взаимного спасения.

Единственным относительно сильным аспектом позиции России в иранском кризисе стали экономические выгоды, но не стратегическое влияние. Доходы бюджета увеличились за счёт всплеска цен на нефть после перебоев в Персидском заливе и решения США частично смягчить ограничения на российскую нефть, а не в результате способности Москвы управлять конфликтом или сдерживать стороны.

До этого притока средств экспортные доходы России резко сокращались, бюджетный дефицит становился политически чувствительным, а расчёты показывали, что война в Иране фактически удваивает основные налоговые поступления от нефти в апреле до примерно 9 млрд долларов. Для экономики это ощутимое облегчение.

Однако такие «случайные выигрыши» не подтверждают статус глобальной сверхдержавы. Оппортунистическая прибыль, зависящая от корректировки санкционной политики Вашингтона, не равна реальным рычагам влияния. В подобной конфигурации Россия выступает не создателем правил игры, а бенефициаром чужих решений — и в любой момент ситуация может развернуться в противоположную сторону.

Куда более серьёзной долгосрочной проблемой становится сужение поля манёвра для Москвы в отношениях с Китаем. Исследователи Института безопасности ЕС говорят о «ярко выраженном разрыве в зависимости», дающем Пекину асимметричную стратегическую гибкость.

Китай способен менять курс, если растут издержки, а Россия располагает значительно меньшими возможностями: её зависимость от китайских товаров и рынков усилилась, особенно на фоне того, что экспорт нефти под санкциями в значительной мере ориентирован на Пекин и используется для финансирования войны в Украине.

В этом контексте разговоры о некой «антизападной оси» скрывают реальную иерархию: Россия не выступает равноправным партнёром Китая, а занимает более стеснённую позицию. Это, по прогнозам наблюдателей, особенно проявится во время перенесённого визита президента США Дональда Трампа в Китай, запланированного на 14–15 мая.

Для Пекина высший геополитический приоритет — стабилизация отношений с Соединёнными Штатами как с главным соперником и великой державой. Стратегическое партнёрство с Россией важно, но вторично по сравнению с управлением американо‑китайским соперничеством, напрямую затрагивающим ключевые интересы КНР: Тайвань, Индо‑Тихоокеанский регион, мировую торговлю и инвестиции.

Россия же всё больше оказывается в положении государства, чьи внешнеполитические возможности определяются с учётом интересов Китая. В такой конфигурации она не находится на вершине глобального порядка, а действует под установленным другими потолком.

Несмотря на ограничения, у Владимира Путина остаются инструменты влияния, хотя ни один из них не способен радикально изменить международную систему. Москва может усиливать гибридное давление на НАТО через кибератаки, вмешательство в политические процессы, экономическое принуждение и эскалацию угрожающих заявлений, в том числе с более явным ядерным подтекстом.

Россия способна попытаться нарастить военное давление в Украине в момент активизации наступательных действий и дипломатического тупика, всё чаще используя новые виды вооружений, включая гиперзвуковые ракеты. Параллельно Кремль может углублять скрытую поддержку Тегерана, повышая цену для США в затяжном конфликте, хотя подобные шаги ставят под угрозу любые договорённости с администрацией Трампа по украинскому направлению и санкциям.

Эти шаги представляют собой серьёзные риски для безопасности, но отражают скорее поведение «спойлера», стремящегося сорвать или осложнить чужие инициативы, а не государства, способного диктовать дипломатическую повестку и добиваться желаемых исходов за счёт подавляющей экономической или военной мощи.

У российского лидера действительно остаются определённые карты. Но это карты игрока с объективно слабой рукой, вынужденного полагаться на блеф и угрозы, а не на возможность задавать правила игры.

Параллельно продолжающаяся война в Украине подрывает ресурсную базу России. Масштабные атаки украинских беспилотников по нефтяной инфраструктуре уже привели к заметному снижению добычи нефти в РФ: в апреле объёмы, по оценкам, сократились на 300–400 тыс. баррелей в сутки по сравнению со средним уровнем первых месяцев года.

Если сравнивать с показателями конца 2025 года, падение может достигать 500–600 тыс. баррелей в сутки. Это усиливает давление на российскую экономику и снижает пространство для финансирования затяжной войны и внешнеполитической активности.

Одновременно в Евросоюзе обсуждаются дополнительные ограничения для россиян, причастных к боевым действиям против Украины, включая возможный запрет на въезд в страны ЕС для такой категории граждан. Соответствующие инициативы планируется вынести на рассмотрение Европейского совета, что ещё больше сузит возможности для международных контактов и усилит персональные последствия участия в войне.