«Интернет — это уже базовая потребность». Как российские подростки живут в условиях блокировок и отключений связи

Сильнее всего происходящее с интернетом в России ощущают подростки. По данным опроса среди школьников 14–17 лет, почти половина респондентов признались, что блокировки вызывают у них гнев, а у части — слёзы. Для этого поколения интернет — базовая среда общения, учебы и развлечений, без которой трудно представить повседневную жизнь. Подростки из разных городов России рассказали, как изменился их быт с появлением «белых списков», отключений мобильного интернета и блокировки крупных международных сервисов.

За последний год блокировки стали заметно сильнее. Появилось чувство изоляции, тревога и раздражение. Тревожно от того, что неясно, какие сервисы и ресурсы отключат следующими, а раздражает, что решения принимают люди, для которых интернет не играет такой же ключевой роли, как для молодых. Вводя ограничения, они, по мнению Марины, сами подрывают доверие к себе.

Блокировки напрямую влияют на повседневную жизнь. Когда приходят сообщения о воздушной опасности, на улице перестает работать мобильный интернет — невозможно связаться с близкими. Марина пользуется мессенджером Telega, который продолжает работать, но владельцы смартфонов сталкиваются с тем, что система безопасности помечает такие приложения как потенциально опасные. Это настораживает, но отказаться от сервиса сложно: он остается одним из немногих способов связи вне дома.

Почти любое действие в сети теперь связано с постоянным переключением VPN. Нужно включить его, чтобы открыть TikTok, затем отключить для входа во «ВКонтакте», снова включить ради YouTube. При этом сами VPN‑службы тоже блокируются, их приходится регулярно менять.

Особенно тяжело даётся замедление и ограничения видеоплатформ. Марина говорит, что выросла на YouTube, который для неё — главный источник информации. Когда доступ к нему стал затруднён, возникло ощущение, будто кто‑то решил отнять часть её жизни. Тем не менее она продолжает получать информацию через эту платформу и каналы в мессенджерах.

Проблемы появляются и с музыкальными сервисами. Речь не только о приложениях, но и о конкретных треках: из‑за требований законодательства часть композиций исчезает из легальных библиотек, и приходится искать их на других платформах. Если раньше Марина пользовалась в основном одним крупным российским музыкальным сервисом, то теперь переключается на SoundCloud и пытается найти способы оплачивать зарубежные платформы.

Иногда блокировки мешают учебе. В периоды, когда работают только ресурсы из «белых списков», могут не открываться даже сервисы вроде сайта «Решу ЕГЭ».

Особенно обидно Марина вспоминает блокировку Roblox. Для неё это был важный способ социализации: там нашлись друзья, с которыми после блокировок пришлось переходить на общение в телеграм‑чатах. При этом сама игра плохо работает даже через VPN.

При всём этом она не считает, что полностью лишена доступа к информации: нужные материалы по‑прежнему можно найти, хотя и с усилиями. Более того, создаётся ощущение, что медиапространство в некоторых аспектах даже стало более открытым: в TikTok и Instagram Марина чаще видит контент из других стран, например Франции и Нидерландов. По её ощущениям, люди всё активнее ищут зарубежные источники и пытаются наладить диалог, обсуждать мир и взаимопонимание.

Для её поколения обход блокировок стал базовым навыком. Подростки активно используют сторонние сервисы и не хотят переходить в государственные мессенджеры. С друзьями они даже обсуждали, как будут поддерживать связь, если перекроют почти всё — доходило до идей общаться через Pinterest. Старшему поколению, по словам Марины, проще просто переключиться на доступные официальные сервисы, чем разбираться в обходе ограничений.

При этом Марина не верит, что её ровесники готовы выйти на акции против блокировок. Обсуждать можно, но к действиям переходить страшно из‑за рисков для безопасности. Пока разговоры остаются разговорами, ощущение угрозы менее заметно.

В школе пользователей мессенджера «Макс» пока не заставляют переходить на эту платформу, но есть опасения, что давление может появиться при поступлении в вуз. Однажды Марине всё же пришлось его установить, чтобы посмотреть результаты олимпиады. Для этого она указала выдуманные данные и запретила доступ к контактам, а после сразу удалила приложение. Если снова возникнет необходимость им пользоваться, она постарается максимально ограничить объём передаваемой информации. Ощущение небезопасности усиливают разговоры о возможной слежке.

Будущее в плане интернета Марина оценивает пессимистично: судя по текущим тенденциям, ограничений будет только больше, а попытки полностью заблокировать VPN кажутся ей реальными. Она предполагает, что поиск обходных путей станет сложнее, но уверена, что сможет адаптироваться — при необходимости перейдёт на российские соцсети и обычные сообщения.

Марина мечтает стать журналистом, поэтому старается следить за мировыми событиями через разные медиа и любит познавательный видеоконтент. Она считает, что даже в нынешних условиях можно реализоваться в профессии, опираясь на те её направления, которые не связаны напрямую с политикой. Уезжать из России она пока не планирует — у неё нет опыта жизни за границей, зато есть чувство привязанности к дому. Мысли о переезде она связывает только с возможными глобальными потрясениями. Сейчас же Марина надеется прежде всего на способность адаптироваться и ценит возможность открыто говорить о своих переживаниях.

Для Алексея телеграм — центр повседневной жизни: здесь и новости, и общение с друзьями, и учебные чаты с одноклассниками и учителями. При этом он не чувствует себя полностью отрезанным от интернета — почти все вокруг освоили обход блокировок: школьники, учителя, родители. Это стало частью рутины. Алексей даже подумывал о собственном сервере, чтобы не зависеть от сторонних сервисов, но пока не реализовал эту идею.

Тем не менее ограничения постоянно дают о себе знать. Чтобы послушать музыку на заблокированном SoundCloud, приходится поочерёдно подключать разные серверы, а для работы банковского приложения — наоборот, отключать VPN, потому что оно с ним не функционирует. В итоге приходится всё время «дёргаться» между режимами.

Страдает и учеба. В Гатчине, по словам Алексея, интернет отключают почти ежедневно. В такие моменты не работает электронный дневник, который не входит в «белые списки». Бумажных дневников уже давно нет, так что школьники лишаются возможности посмотреть домашнее задание. То же касается школьных чатов и расписания в телеграме: когда мессенджер работает нестабильно, легко пропустить важную информацию и получить плохую оценку просто из‑за того, что не узнал о задании.

Больше всего Алексея раздражают официальные объяснения блокировок. Их связывают с борьбой с мошенниками и заботой о безопасности, но при этом в новостях регулярно появляются сообщения о том, что мошенники активно действуют и в «разрешённых» сервисах. Это делает происходящее, по его мнению, нелогичным. Ситуацию усугубляют заявления местных чиновников, которые фактически возлагают ответственность за отсутствие «свободного интернета» на самих жителей, обвиняя их в недостаточной поддержке государственной линии.

Постепенно, признаётся Алексей, ко всему привыкаешь, и появляется некое притупление чувств. Но периодически необходимость включать VPN, прокси и другие инструменты «просто чтобы поиграть или написать кому‑то» всё равно вызывает сильное раздражение.

Особенно тяжело он переносит чувство отрезанности от внешнего мира. Например, раньше у него был близкий друг из Лос‑Анджелеса, но поддерживать связь стало значительно сложнее. В такие моменты речь идёт уже не о бытовых неудобствах, а о настоящей изоляции.

О призывах выйти на акции против блокировок 29 марта Алексей слышал, но участвовать не собирался. По его ощущениям, большинство людей испугались и остались дома. Его окружение — в основном подростки до 18 лет, которые с помощью обходов блокировок сидят в Discord, играют, общаются и мало интересуются политикой. В целом, говорит он, у многих есть ощущение, что «это всё не про нас».

В планах у Алексея — окончить 11‑й класс и поступить на гидрометеорологию: он выбрал эту специальность, потому что лучше всего знает географию и информатику. Однако его тревожит конкуренция с абитуриентами, которые имеют льготы из‑за участия их родственников в СВО. Зарабатывать в будущем он планирует не по специальности — хочет идти в бизнес, рассчитывая на личные связи.

Раньше Алексей задумывался о переезде, в том числе в США, но теперь максимум рассматривает Белоруссию — из‑за относительной простоты и доступности такого шага. При этом он признаётся, что, скорее всего, останется в России: здесь знакомый язык, близкие люди и привычная среда. Уехать он был бы готов только в случае, если бы столкнулся с сильным личным давлением, например, с признанием «иностранным агентом».

По его мнению, за последний год ситуация в стране заметно ухудшилась, и дальше, вероятно, будет становиться только жёстче — до тех пор, пока не произойдёт нечто серьёзное «сверху или снизу». Люди в его окружении недовольны, обсуждают происходящее, но до реальных действий дело не доходит — в первую очередь из‑за страха. Алексей говорит, что понимает этот страх.

Если представить, что VPN и любые другие способы обхода внезапно перестанут работать, жизнь изменится радикально. Алексей описывает это как существование, а не полноценную жизнь — но уверен, что со временем люди всё равно к этому приспособятся.

Для Елизаветы мессенджеры и другие онлайн‑сервисы — уже не дополнение к жизни, а её минимально необходимая часть. Особенно сложно ей приходится вне дома: чтобы просто войти в привычные приложения, нужно постоянно что‑то включать и переключать.

Эмоционально всё это вызывает в первую очередь раздражение и тревогу. Девушка много занимается английским и общается с людьми из других стран. Когда они спрашивают о ситуации с интернетом в России, Елизавете становится неловко от мысли, что где‑то люди даже не представляют, что такое VPN и зачем вводить его ради каждого приложения.

За последний год, по её словам, стало ощутимо хуже. Особенно это заметно по отключениям мобильного интернета на улице. В такие моменты перестаёт работать не только отдельное приложение, а буквально всё: выходишь из дома — и «сети как будто не существует». Общение обрывается, потому что не у всех друзей есть аккаунты в альтернативных соцсетях, кроме телеграма.

Обходные инструменты — VPN, прокси, разные серверы — тоже работают нестабильно. Иногда есть буквально минута свободного времени, чтобы что‑то успеть сделать, но подключения не происходит ни с первого, ни со второго, ни с третьего раза.

Подключение VPN стало для неё абсолютно автоматическим действием: сервис можно включить одной кнопкой, не заходя в приложение, и Елизавета уже не осознает каждый такой шаг. Для телеграма она использует цепочку из нескольких прокси и серверов: сначала проверяет, какие из них работают, а если ни один не подключается — отключает всё и включает VPN.

Такая «автоматизация» касается и игр. Например, чтобы поиграть в Brawl Stars на айфоне, Елизавета поставила отдельный DNS‑сервер. Теперь перед запуском игры она по привычке заходит в настройки, включает нужный профиль и только потом открывает приложение.

Учёбе блокировки мешают особенно сильно. На YouTube много обучающих видео и лекций, которые она использует при подготовке по обществознанию и английскому. Чаще всего Елизавета смотрит их на планшете, а там либо всё загружается крайне медленно, либо не запускается вовсе. В итоге приходится думать не о содержании урока, а о том, как вообще добраться до нужного материала. Российские видеосервисы не дают нужного ей выбора.

В качестве развлечения она смотрит блоги и ролики про путешествия на YouTube, следит за американским хоккеем. Раньше найти нормальные русскоязычные трансляции было почти невозможно, но теперь появляются энтузиасты, которые ловят и переводят трансляции, пусть и с задержкой.

По опыту Елизаветы, молодые люди с обходом блокировок справляются лучше взрослых, хотя многое зависит от мотивации. Старшему поколению иногда сложно даже с базовыми функциями смартфона, не говоря уже о прокси и альтернативных DNS. Родители Елизаветы, например, не очень хотят во всём этом разбираться — мама просит дочь установить и настроить VPN, а объяснения приходятся повторять по несколько раз. Среди сверстников, наоборот, почти все умеют обходить ограничения, а кто‑то даже пишет собственные решения. Взрослые нередко предпочитают просить помощи у детей, если им действительно нужна информация.

Мысль о том, что в один день перестанет работать вообще всё, кажется ей «страшным сном». Она не представляет, как будет поддерживать связь с людьми из других стран, особенно издалека, если привычные каналы связи окажутся недоступны.

Елизавета затрудняется оценить, станет ли обход блокировок сложнее в будущем. С одной стороны, власти могут заблокировать ещё больше сервисов и технологий. С другой — появятся новые способы обхода: когда‑то мало кто думал о прокси, а теперь они активно используются. Главное, считает она, чтобы всегда находились люди, которые придумают новые решения.

О протестах против блокировок в марте она слышала, но ни она, ни её друзья не собирались участвовать. Большинство в её окружении — несовершеннолетние, и страх перед последствиями перевешивает желание выйти на улицу. Есть ощущение, что участие в акции может «закрыть множество дверей» в будущем. Особенно страшно, когда видишь, как ровесницы после подобных событий вынуждены уезжать и начинать жизнь заново в другой стране.

При этом Елизавета регулярно слышит недовольство от окружающих, но люди как будто настолько привыкли к ограничениям, что не верят в результативность протестов. Среди подростков она замечает и скепсис, и агрессивные реакции вроде фраз «опять либералы», «слишком прогрессивно» — и это говорят ровесники. Она не всегда понимает, идёт ли это от влияния семьи или от усталости, которая перерастает в цинизм и злость.

Свою позицию она формулирует просто: есть базовые права, которые должны соблюдаться. Иногда она вступает в споры, но делает это всё реже — видит, что многие уже не готовы менять мнение, а аргументы кажутся ей слабым оправданием происходящего. От этого становится особенно грустно: кажется, людям навязали определённую картину, и они не хотят или не могут увидеть, как всё устроено на самом деле.

Думать о будущем Елизавете тяжело. Она всю жизнь провела в одном городе, в одной школе и до конца не понимает, стоит ли рисковать и уезжать. Обращаться за советом к взрослым тоже непросто: они выросли в другой реальности и сами не знают, что рекомендовать подросткам сейчас.

Учёбу за границей она рассматривает всерьёз, хотя бакалавриат хотела бы закончить в России. Желание пожить в другой стране у неё с детства, оно связано не только с блокировками, но и с ощущением общей ограниченности: цензура фильмов и книг, давление на деятелей культуры, отмена концертов. Создаётся впечатление, что доступ к «полной картине» постоянно урезают. Одновременно мысль об эмиграции пугает: трудно представить себя одной в чужой стране. Иногда кажется, что отъезд — единственный правильный путь, а иногда — что это просто романтизация, попытка найти «там, где лучше».

Особенно ярко она помнит 2022 год, когда спорила почти со всеми в чатах из‑за начала войны. Тогда казалось, что большинство, как и она, не поддерживает происходящее. Сейчас, после множества разговоров, у неё уже нет такой уверенности, и это чувство всё больше перевешивает любовь к привычным местам и людям.

Анна признаётся, что официальные объяснения блокировок выглядят для неё неубедительно. Формально речь идёт о «внешних угрозах», но по тому, какие именно ресурсы отключаются, становится ясно: задача в том, чтобы ограничить обсуждение проблем. Бывают моменты, когда она ловит себя на мысли: «Мне 18, я взрослею, а дальше всё только хуже — неужели через несколько лет мы будем общаться с помощью голубиной почты?» Потом всё же возвращается к надежде, что это когда‑нибудь закончится.

В повседневной жизни блокировки ощущаются постоянно. Анне уже пришлось сменить множество VPN‑сервисов: один за другим они переставали работать. Когда она выходит гулять и хочет послушать музыку, выясняется, что некоторых треков просто нет в привычном российском сервисе. Чтобы их включить, приходится запускать VPN, открывать YouTube и держать экран смартфона включённым. Из‑за таких сложностей Анна стала реже слушать любимых исполнителей.

Общение пока страдает меньше: с кем‑то они перешли в «ВКонтакте», хотя раньше Анна почти им не пользовалась. Пришлось привыкать к новой ленте, где часто всплывает тревожный и жестокий контент, к которому она не готова.

Учёба тоже усложнилась. На уроках литературы онлайн‑книги часто не открываются, из‑за чего приходится идти в библиотеку и искать печатные издания. Это сильно замедляет процесс, а некоторые материалы стало практически невозможно достать. Особенно это заметно при подготовке к поступлению: список профильной литературы по режиссуре включает зарубежных теоретиков XX века, которых нет ни в легальных электронных библиотеках, ни в удобном онлайн‑доступе. Остаются бумажные издания на площадках перепродажи по завышенным ценам.

Анна также следит за тем, как отдельные книги могут быстро исчезнуть из продажи. Недавно она узнала, что под ограничением может оказаться современная зарубежная проза, которую она как раз собиралась прочитать, и теперь не понимает, успеет ли купить нужные тома.

Больше всего свободного времени она проводит на YouTube, смотрит стендап и комиков. По её наблюдениям, у многих артистов теперь только два пути: либо они сталкиваются с давлением и ограничениями, либо уходят на российский видеохостинг. Последний Анна принципиально не смотрит, поэтому те, кто перешёл туда, просто исчезли из её информационного поля.

Среди её ровесников почти нет тех, кто не умеет обходить блокировки. Анна отмечает, что младшие школьники часто разбираются в этом даже лучше. Когда в 2022 году заблокировали TikTok, многие спокойно ставили модифицированные версии приложений, чтобы продолжать пользоваться сервисом. Старшеклассники нередко помогают преподавателям: устанавливают им VPN, объясняют, как им пользоваться, буквально «ведут за руку».

Сама Анна за последние годы сменила несколько VPN. В какой‑то момент популярное бесплатное приложение перестало работать, и однажды она просто потерялась в городе, потому что не смогла открыть карты и связаться с родителями. Пришлось спускаться в метро и ловить бесплатный Wi‑Fi. После этого она пошла на «крайние меры»: сменила регион в магазине приложений, воспользовалась иностранным номером, придуманным адресом и стала устанавливать новые VPN. Некоторые из них тоже быстро блокировались. Сейчас она пользуется платной подпиской, разделяя её с родителями, но серверы приходится регулярно переключать.

Самым неприятным Анна считает ощущение постоянного напряжения: для базовых действий с телефоном нужно приложить усилия, чтобы он не превратился в «бесполезный кирпич». Мысль о том, что в какой‑то момент могут отключить всё, вызывает у неё тревогу.

Если VPN полностью перестанут работать, она не представляет, как жить дальше. Контент, доступный через них, уже занимает большую часть её жизни — и это касается не только подростков, но и взрослых. Это возможность общаться, понимать, как живут другие, что происходит в мире. Без этого, по её словам, человек оказывается в очень маленьком замкнутом пространстве: дом, учёба и ничего больше.

Если же такой сценарий всё‑таки станет реальностью, Анна предполагает, что большинство просто переедет в «ВКонтакте». Вариант с обязательным переходом в «Макс» она называет «крайней стадией» и надеется, что до этого не дойдёт.

Для Егора необходимость постоянно пользоваться VPN уже не вызывает сильных эмоций — он привык к этому как к обычному фону. Тем не менее в повседневности это мешает: VPN то не работает, то его нужно включать и отключать, потому что зарубежные сайты без него не открываются, а некоторые российские, наоборот, отказываются работать при включённом сервисе.

Серьёзных провалов в учёбе из‑за блокировок он не вспоминает, но забавные случаи были. Однажды Егор решил списать задание по информатике с помощью нейросети: отправил задачу, получил ответ, а на этапе написания кода VPN неожиданно отключился. Тогда он просто переключился на другую модель, которая работает без VPN, и закончил задание.

Иногда блокировки мешают своевременно связаться с репетиторами, но, по признанию Егора, иногда он сам этим пользуется: делает вид, что телеграм «завис», и не отвечает на сообщения.

Помимо нейросетей и телеграма, Егор часто пользуется YouTube — и для учебы, и ради развлечения. Там он ищет объяснения по школьным темам, смотрит сериалы и фильмы. Недавно, например, решил пересмотреть все фильмы по киновселенной Marvel в хронологическом порядке. Иногда он пользуется разделом «Видео» во «ВКонтакте» или находит контент через обычный поиск в браузере. В соцсетях сидит в основном в Instagram и TikTok. Читать предпочитает либо бумажные книги, либо электронные версии в российских онлайн‑библиотеках.

Из способов обхода он использует только VPN. Знает, что некоторые друзья устанавливают специальные приложения для доступа к заблокированным мессенджерам без VPN, но сам пока этим не пользовался.

По его ощущениям, именно молодёжь чаще всего обходит блокировки. Кто‑то общается с друзьями за границей, кто‑то зарабатывает в соцсетях и на платформах. Умение пользоваться VPN стало повседневным навыком: без него, говорит Егор, «почти никуда не зайдёшь».

Он не берётся предсказать, какие ограничения появятся дальше. Недавно, как он слышал, обсуждался вариант частичного ослабления блокировки телеграма из‑за недовольства пользователей. Сам Егор считает, что этот мессенджер нельзя назвать сервисом, который «по определению подрывает государственные ценности».

О митингах против блокировок он почти ничего не знает, да и в случае приглашения, скорее всего, не пошёл бы. Родители вряд ли отпустили бы его, а сам он не видит для себя смысла — кажется, что «голос одного подростка там ничего не решит». Кроме того, по его мнению, в стране есть и более серьёзные проблемы, чем блокировка отдельного мессенджера, хоть именно с чего‑то подобного, возможно, и приходится начинать.

Политика Егора не интересует. Он признаёт, что слышал рассуждения о важности гражданской позиции, но ему по‑прежнему «всё это кажется чем‑то очень далёким». Видео с ругающимися и спорящими политиками вызывают у него недоумение. Он полагает, что кто‑то всё‑таки должен «заниматься этим профессионально, чтобы не было крайностей», но сам углубляться в тему не хочет. При подготовке к экзамену по обществознанию политический блок он считает своей самой слабой стороной.

В будущем Егор хочет заняться бизнесом. Он с детства наблюдал за дедушкой‑предпринимателем и мечтал быть похожим на него. О текущем состоянии дел в российском бизнесе говорит осторожно: многое зависит от сферы, где‑то, по его мнению, «конкуренция уже очень большая».

На то, как блокировки влияют на бизнес, он смотрит неоднозначно. С одной стороны, ограничения международных платформ и уход крупных зарубежных брендов открывают ниши для российских компаний. С другой — для тех, кто живёт в России и зарабатывает на иностранных платформах, ситуация крайне нестабильна: приходится мириться с риском, что в любой момент сервис могут закрыть, и бизнес окажется под угрозой.

Серьёзно об эмиграции Егор пока не задумывался. Ему нравится жить в Москве: он считает этот город более развитым и удобным, чем многие зарубежные столицы, вспоминает круглосуточную доставку и ощущение безопасности. За границей, по его словам, другой менталитет и другая атмосфера, а в России у него семья и друзья. Москва, как он считает, красивее множества других мест, и менять её на что‑то ещё он не хочет.

Ирина начала активно интересоваться политикой ещё в 2021 году, когда проходили массовые митинги. Старший брат вовлёк её в обсуждения, она стала внимательно следить за новостями. С началом войны поток тяжёлых и абсурдных новостей стал настолько плотным, что, по её словам, «продолжать всё это читать значило разрушать себя изнутри». В тот период у неё диагностировали тяжёлую депрессию.

Примерно два года назад Ирина перестала реагировать на действия властей с прежней эмоциональной силой и внутренне «выгорела». Блокировки вызывают у неё, скорее, нервный смех: с одной стороны, всё это было ожидаемо, с другой — выглядит как откровенный абсурд. Она говорит, что смотрит на ситуацию с разочарованием и даже презрением.

Ирина выросла в цифровую эпоху: к моменту поступления в школу у неё уже был сенсорный телефон с доступом в интернет. Вся её жизнь оказалась связана с приложениями и соцсетями, которые теперь активно блокируются. Особенно она выделяет телеграм и YouTube, для которых, по её мнению, пока нет полноценных аналогов. Дополнительное недоумение вызывает блокировка ресурсов вроде Chess.com — «это же просто сайт про шахматы».

Телеграм в её окружении прочно закрепился за последние пять лет — им пользуются не только друзья, но и родители, и бабушка. Старший брат сейчас живёт в Швейцарии, и раньше семья созванивалась с ним через телеграм и WhatsApp. Теперь им приходится искать обходные пути: устанавливать прокси, модифицированные приложения, настраивать DNS‑серверы. При этом Ирина понимает, что такие решения тоже могут собирать и передавать данные, но всё равно они кажутся ей менее рискованными, чем использование некоторых отечественных альтернатив.

Раньше она не знала, что такое прокси и DNS, а теперь выработала привычку постоянно включать и выключать их. Это уже не требует дополнительных усилий: действия отрабатываются на автомате. На ноутбуке у неё установлена программа, которая позволяет направлять трафик YouTube и Discord в обход ограничений.

Блокировки мешают и в учебе, и в отдыхе. Раньше классный чат был в телеграме, теперь — во «ВКонтакте». С репетиторами она привыкла созваниваться в Discord, но после блокировок пришлось искать альтернативы. Zoom, по её словам, ещё как‑то справляется, а вот некоторые российские видеосервисы сильно тормозят, и заниматься там практически невозможно. Заблокировали и популярный сервис для создания презентаций, поэтому Ирина долго не понимала, чем его заменить. Сейчас она пользуется онлайн‑инструментами от международных компаний, тоже через обходные пути.

Развлекательный контент сейчас занимает меньше места в её жизни — она заканчивает 11‑й класс и готовится к экзаменам. Утром может пролистать TikTok, чтобы проснуться (для этого нужен отдельный обходной клиент), вечером — посмотреть ролик на YouTube с помощью программы, перенаправляющей трафик. Даже для игр вроде Brawl Stars ей необходим VPN.

По словам Ирины, для её поколения умение обходить блокировки стало таким же естественным навыком, как умение пользоваться смартфоном. Без этого большая часть интернета просто недоступна. Даже родители начали разбираться, хотя некоторым взрослым, признаётся она, «просто лень», и они выбирают некачественные аналоги.

Ирина скептически относится к перспективе смягчения политики ограничений. Ей кажется, что список заблокированных западных сервисов будет только расширяться, как будто цель в том, чтобы причинить гражданам максимум дискомфорта. Она допускает, что это может быть не основной задачей, но со стороны ситуация выглядит именно так — «как будто кто‑то вошёл во вкус».

О молодёжном анонимном движении, которое призывало выйти на акции против блокировок, она слышала, но относилась к нему с осторожностью. Важнее она считает то, что на этом фоне другие активисты попытались согласовать легальные митинги. Вместе с друзьями Ирина планировала принять участие 29 марта, но в итоге всё запуталось: мероприятие переносили, согласование вызывало сомнения. Она не верит, что в нынешних условиях действительно можно официально согласовать массовую акцию, но ценит сам факт попыток.

Ирина описывает себя как человека либеральных взглядов. Её партнёр и большинство друзей придерживаются схожих позиций. Для них участие в акциях — не только интерес к политике, но и попытка сделать хоть что‑то. Даже понимая, что один митинг мало что изменит, им важно показать свою гражданскую позицию.

Будущее в России она видит туманным. При всей любви к стране, культуре и людям она не верит, что сможет построить здесь безопасную жизнь, если ничего не изменится. «Я не хочу жертвовать своим будущим только из‑за любви к родине», — говорит она. При этом она не осуждает тех, кто не выходит на протесты: риски действительно очень высокие, и российские митинги нельзя сравнивать с европейскими.

Ирина планирует уехать в Европу на магистратуру и какое‑то время пожить там. Если в России за это время ничего не изменится, не исключает, что останется за границей надолго. Вернуться её могла бы заставить, прежде всего, серьёзная политическая трансформация и смена власти.

Она мечтает жить в свободной стране и не бояться случайной «лишней фразы». Не думать о том, что непринуждённый жест привязанности на улице может трактоваться как «пропаганда нетрадиционных ценностей». По словам Ирины, всё это очень болезненно отражается на психике, которая и так не в лучшем состоянии.

Истории Марины, Алексея, Елизаветы, Анны, Егора и Ирины показывают, как сильно цифровые ограничения меняют повседневную жизнь подростков в России. Для них интернет — не просто развлечение, а среда, в которой они учатся, общаются с родными за границей, строят планы на образование и карьеру.

Обход блокировок стал для молодого поколения базовым навыком: они легко осваивают VPN, прокси, DNS‑серверы и зарубежные сим‑карты, помогают взрослым и преподавателям настраивать доступ к нужным сервисам. При этом почти каждый из них говорит об усталости, тревоге и чувстве сужающегося пространства — как информационного, так и жизненного.

Кто‑то старается не думать о политике, кто‑то, напротив, болезненно переживает происходящее и рассматривает отъезд. Но всех объединяет одно: ощущение, что привычный мир можно в любой момент отключить одним решением «сверху» — и тогда придётся заново учиться не только обходить блокировки, но и жить в новой реальности.