Павел Быркин / РИА Новости / Спутник / IMAGO / SNA / Scanpix / LETA
После начала масштабных блокировок и ужесточения борьбы с VPN россияне, которые прежде избегали открытой критики властей, стали высказываться куда резче. Многие впервые со времени начала большой войны с Украиной задумались об эмиграции. Политолог Татьяна Становая считает, что режим впервые за последние годы подошёл к черте внутреннего раскола: силовые структуры, продавливающие тотальный контроль над интернетом, вступили в конфронтацию с технократами и частью политической элиты.
Крушение привычного
Оснований подозревать у российской системы серьёзные внутренние проблемы накопилось достаточно. Общество давно привыкло к тому, что число запретов растёт, но в последние недели ограничения вводятся с такой скоростью, что люди просто не успевают к ним приспосабливаться — и всё чаще это напрямую бьёт по повседневной жизни.
За два десятилетия страна привыкла к удобной цифровой инфраструктуре: несмотря на элементы «цифрового ГУЛАГа», множество услуг и товаров оказывались быстро и относительно качественно. Первые военные ограничения эту сферу затронули слабо: заблокированные Facebook и Twitter никогда не были массовыми, Instagram продолжили использовать через VPN, а часть аудитории просто перешла из WhatsApp в Telegram.
Теперь же привычная цифровая среда начала рушиться буквально за считаные недели. Сначала — затяжные сбои мобильного интернета, затем блокировка Telegram с попыткой загнать пользователей в государственный мессенджер MAX, а после под удар попали и VPN. Телевизионная риторика про «цифровой детокс» и «живое общение» не находит понимания у общества, которое давно живёт в режиме глубокой цифровизации.
Политические последствия происходящего до конца не понимают даже внутри самой власти. Курс на закручивание «цифровых гаек» реализуется в специфических условиях: инициатива исходит от ФСБ, но без продуманного политического сопровождения, а многие исполнители сами скептически относятся к новым запретам. Над этим контуром — Владимир Путин, формально одобряющий решения, но не вникающий в технические и политические нюансы.
В итоге линия на форсированные интернет‑запреты сталкивается с негласным саботажем на нижних уровнях власти, вызывает открытую критику даже среди лоялистов и провоцирует раздражение бизнеса, местами переходящее в панику. Массовые и регулярные сбои подрывают базовое чувство безопасности: вчерашние рутинные действия — вроде оплаты банковской картой — внезапно оказываются невозможны.
Кто именно виноват в технических провалах, для обывателя не так важно. Для среднего пользователя картина проста и тревожна: интернет не работает, файлы не отправляются, звонки срываются, VPN постоянно «падает», картой нельзя оплатить покупки, банкоматы не выдают деньги. Сбои обычно исправляют, но страх и ощущение нестабильности закрепляются.
Всё это происходит на фоне скорых выборов в Госдуму. Исход заранее предрешён, но для внутриполитического блока важна не победа сама по себе, а возможность провести кампанию без массовых сбоев и вспышек недовольства — в ситуации, когда власть всё слабее контролирует информационный нарратив, а инструменты реализации непопулярных решений сосредоточены у силовиков.
Кураторы внутренней политики заинтересованы в продвижении MAX и финансово, и институционально. Но за годы они выстроили сложную систему политической коммуникации именно в Telegram: там находятся электоральные сетки, неформальные каналы связи и отработанные правила игры. Фактически вся внутренняя политическая и информационная жизнь завязана на этот мессенджер.
Государственный MAX, напротив, полностью прозрачен для спецслужб: все информационно‑политические процессы, переплетённые с коммерческими интересами, легко просматриваются. Для чиновников и политических игроков это означает не привычную координацию с ФСБ, а резкий рост собственной уязвимости перед силовыми структурами.
Безопасность в жертву безопасности
То, что силовые ведомства постепенно подминают под себя внутреннюю политику, не новость. Однако за выборы по‑прежнему отвечает внутриполитический блок во главе с Сергеем Кириенко, а не Вторая служба ФСБ. Там, несмотря на неприязнь к иностранным IT‑сервисам, всё более раздражены тем, как силовики ведут с ними борьбу.
Политических кураторов тревожит непредсказуемость и сокращение их возможностей управлять процессами. Решения, напрямую влияющие на отношение граждан к власти, принимаются без их участия. К этому добавляется неопределённость военных планов Москвы в Украине и непонятные дипломатические манёвры, что ещё сильнее размывает горизонты планирования.
В таких условиях подготовка к выборам превращается в лотерею: любой новый сбой может резко изменить общественные настроения, а до последнего непонятно, будет ли голосование проходить на фоне эскалации или попыток перемирия. Фокус смещается в сторону административного принуждения; идеология и нарративы утрачивают значение, а влияние кураторов внутренней политики постепенно сужается.
Война дала силовикам дополнительные полномочия: под лозунгом защиты национальной безопасности им проще проталкивать выгодные решения. Но чем дальше, тем очевиднее, что этот курс всё чаще реализуется за счёт более конкретной, «земной» безопасности. Абстрактные интересы государства противопоставляются безопасности жителей прифронтовых регионов, бизнеса, чиновничьего аппарата.
Во имя цифрового контроля под угрозу ставятся жизни людей, которые не успевают получить тревожные оповещения из‑за перебоев связи, интересы военных, испытывающих проблемы с коммуникацией, и малый бизнес, неспособный выжить без онлайн‑рекламы и продаж. Даже задача демонстративно убедительных, пусть и несвободных выборов — напрямую связанная с устойчивостью режима — отходит на второй план по сравнению с желанием установить полный контроль над интернетом.
Так формируется парадокс: не только общество, но и отдельные сегменты самой власти начинают чувствовать себя менее защищёнными именно из‑за бесконечного расширения государственного контроля, который якобы должен предотвращать будущие угрозы. После нескольких лет войны внутри системы практически не осталось противовесов ФСБ, а роль президента всё больше напоминает пассивное попустительство.
Публичные высказывания Владимира Путина ясно показывают: силовые структуры получили от него зелёный свет на новые запреты. Одновременно эти заявления демонстрируют, насколько далёк глава государства от реального понимания цифровой сферы, её рисков и последствий принимаемых решений.
При этом и для самой ФСБ ситуация далека от идеальной. Несмотря на доминирование силовиков, политический режим в институциональном смысле во многом сохранил довоенную конструкцию. Сохранились влиятельные технократы, определяющие экономическую политику; крупные корпорации, от которых зависит бюджет; внутриполитический блок, расширивший свои полномочия за пределы России после перераспределения обязанностей в окружении Кремля. Курс на тотальный цифровой контроль проводится без их одобрения и вопреки их интересам.
Отсюда возникает ключевой вопрос: кто в итоге возьмёт верх. Текущее сопротивление элиты толкает ФСБ к всё более жёстким действиям, провоцируя силовиков усиливать давление и перестраивать систему «под себя». Ответом на публичные возражения даже лояльных фигур могут стать новые репрессивные шаги.
Дальше многое будет зависеть от того, спровоцируют ли эти меры ещё большее сопротивление среди элит и удастся ли спецслужбам его подавить. Неопределённость усиливает образ постаревшего президента, который не знает, как завершить войну и как добиться победы, слабо понимает, что именно происходит в стране, и предпочитает не вмешиваться в действия «профессионалов».
Долгое время сила Владимира Путина и была главным ресурсом режима. Ослабевший лидер перестаёт быть нужен всем — в том числе силовикам. На этом фоне борьба за облик и архитектуру воюющей России входит в активную фазу.
