Военная экономика России: тяжелое наследие и хрупкие точки опоры для будущего перехода

С окончанием войны экономические проблемы не исчезнут. Наоборот, именно они станут главным содержанием повестки для любой власти, которая всерьез возьмется за перемены.

Экономическое наследие войны можно описывать через макропоказатели, отраслевую статистику или институциональные индексы. Здесь важен другой угол зрения: как все это отразится на жизни обычных людей и что будет означать для политического перехода в России. В конечном счете именно массовое повседневное восприятие определит успех или провал любых реформ.

Военное наследие парадоксально. Война не только разрушала, но и создавалась сеть вынужденных адаптаций, которые при иных политических и институциональных условиях могут превратиться в опоры для перехода. Задача не в том, чтобы искать «плюсы» в происходящем, а в том, чтобы трезво описать стартовую позицию — со всем грузом проблем и с условным, но реальным потенциалом.

Российскую экономику 2021 года некорректно представлять исключительно как сырьевую. К тому моменту объем несырьевого неэнергетического экспорта достигал примерно 194 млрд долларов — около 40% общей стоимости экспорта. В эту группу входили металлопродукция, машиностроение, химия и удобрения, продовольствие, ИТ‑услуги, вооружения. Годами формировался реальный диверсифицированный сектор, дававший не только валютную выручку, но и технологические компетенции, присутствие на глобальных рынках.

Самый болезненный удар пришелся именно по этому сектору. По оценкам, уже в 2024 году несырьевой неэнергетический экспорт сократился до примерно 150 млрд долларов — почти на четверть ниже довоенного пика. Особенно пострадали высокотехнологичные направления: экспорт машин и оборудования в 2024 году оказался на 43% ниже уровня 2021‑го. Западные рынки для сложной продукции фактически закрылись: машиностроение и авиационные компоненты, ИТ‑услуги, высокотехнологичная химия и ряд других отраслей лишились ключевых покупателей.

Санкции перекрыли доступ к технологиям, критически важным для конкурентоспособности обрабатывающих отраслей. В результате именно та часть экономики, которая давала надежду на устойчивую диверсификацию, оказалась под наибольшим давлением, тогда как нефтегазовый экспорт, перенаправив потоки, держится заметно лучше. Зависимость от сырья, которую годами пытались смягчить, стала еще более выраженной — уже в условиях потери рынков сбыта несырьевой продукции.

К внешним ограничениям добавляются давние внутренние деформации. Задолго до 2022 года Россия входила в число мировых лидеров по концентрации богатства и имущественному неравенству. Десятилетия бюджетной жесткости при всей их макрологике обернулись хроническим недофинансированием большинства регионов: стареющий жилищный фонд, изношенные дороги и коммунальная инфраструктура, нехватка инвестиций в социальную сферу.

Параллельно шла централизация бюджетных ресурсов: у регионов отнимались налоговые полномочия и финансовая самостоятельность, они превращались в получателей зависящих от центра трансфертов. Это не только вопрос политического устройства, но и чисто экономическая проблема: местное управление без собственных ресурсов и полномочий не способно ни создавать нормальные условия для бизнеса, ни формировать стимулы развития территорий.

Институциональная среда деградировала постепенно, но неуклонно. Суды переставали эффективно защищать контракт и собственность от произвольного вмешательства государства, антимонопольное регулирование работало избирательно. Это подрывает долгосрочные инвестиции: в среде, где правила меняются по усмотрению силовых и надзорных органов, бизнес предпочитает короткий горизонт, офшорные схемы и уход в серую зону.

Война наложилась на все это и ускорила несколько процессов, радикально изменивших контуры экономики. Частный сектор столкнулся с двойным давлением: расширением государственного сектора, усилением административного произвола и налогового пресса — и одновременно разрушением механизмов рыночной конкуренции.

Малый бизнес поначалу получил новые ниши после ухода иностранных компаний и на волне спроса на услуги по обходу санкций. Но к концу 2024 года стало ясно, что устойчиво высокие цены, дорогой кредит и невозможность строить долгосрочные планы сводят эти возможности на нет. С 2026 года резко снижен порог применения упрощенной системы налогообложения — фактически это сигнал предпринимателям: для малого бизнеса пространства становится меньше.

Еще один менее очевидный узел проблем — макроэкономические дисбалансы, накопленные за годы «военного кейнсианства». Мощный рост государственных расходов в 2023–2024 годах поддержал макропоказатели, но не сопровождался сопоставимым притоком товаров и услуг на рынок. В результате сформировалась устойчивая инфляция, которую Центральный банк пытается сдержать высокими ставками, не влияя на ключевой источник давления — военные траты. Запретительная ключевая ставка блокирует кредитование в гражданских отраслях, но почти не затрагивает оборонный заказ. С 2025 года рост ВВП концентрируется главным образом в военном секторе, тогда как гражданская экономика стагнирует. Этот дисбаланс не исчезнет сам — его придется выравнивать активной политикой в переходный период.

Формально безработица находится на рекордно низком уровне, но за этим показателем скрывается иная реальность. В оборонном секторе занято около 3,5–4,5 млн человек — до 20% рабочих мест в обрабатывающей промышленности. За годы войны там дополнительно появились примерно 600–700 тыс. рабочих мест. Оборонные предприятия предлагают зарплаты, с которыми большинство гражданских компаний не в состоянии конкурировать, и инженерные кадры, способные создавать инновации, уходят в сферу, где результат их труда буквально сгорает на поле боя.

При этом ВПК — не вся экономика и даже не ее основная часть по совокупному выпуску. Торговля, услуги, финансы, строительство продолжают работать. Но оборонный сектор стал почти единственным двигателем роста: по оценкам, в 2025 году на него приходилось до двух третей прироста ВВП. Проблема не в том, что вся экономика стала военной, а в том, что единственный растущий сектор производит продукцию, которая не создает долгосрочных активов и гражданских технологий и в буквальном смысле уничтожается.

Одновременно масштабная эмиграция лишила страну значительной части наиболее мотивированных и мобильных специалистов.

Рынок труда переходного периода столкнется с парадоксом: дефицит квалифицированных работников в потенциально растущих гражданских секторах будет соседствовать с избытком занятых в сокращающемся оборонном комплексе. Переток между этими группами не является автоматическим: станочник на оборонном заводе в депрессивном городе не превращается в востребованного специалиста гражданской отрасли по щелчку пальцев.

Демографический кризис тоже не возник с нуля. Уже до начала боевых действий Россия сталкивалась с сочетанием старения населения, низкой рождаемости и сокращения трудоспособной группы. Война превратила управляемый в долгосрочной перспективе вызов в острую проблему: сотни тысяч погибших и получивших тяжелые травмы мужчин трудоспособного возраста, отток молодых и образованных людей за рубеж, резкое падение рождаемости. Смягчение этого кризиса потребует времени, масштабных программ переобучения и продуманной региональной политики, однако даже при удачной реализации демографические последствия будут ощущаться десятилетиями.

Отдельный вопрос — что произойдет с оборонной промышленностью, если будет достигнуто перемирие, но политический режим не изменится. Военные расходы могут несколько сократиться, но вряд ли радикально. Логика поддержания «боеготовности» на фоне незавершенного конфликта и усиления глобальной гонки вооружений будет удерживать экономику в значительной мере милитаризованной. Прекращение огня само по себе не устраняет структурную проблему, а только снижает ее остроту.

В дополнение к этому уже заметны контуры смены экономической модели. Административное регулирование цен, ручное распределение ресурсов, подчинение гражданских отраслей военным приоритетам, наращивание государственного контроля над частным сектором — все это элементы мобилизационной экономики, которая формируется не отдельным указом, а повседневной практикой. В условиях нарастающих ресурсных ограничений чиновникам проще действовать так, решая задачи, спускаемые сверху.

После накопления критической массы изменений повернуть этот стихийный переход будет крайне трудно — примерно так же, как после первых советских «пятилеток» и коллективизации возврат к рыночной логике НЭПа стал практически невозможен.

Пока внутри страны шло перераспределение ресурсов и разрушение рыночных институтов, внешний мир пережил качественный перелом. Искусственный интеллект становится когнитивной инфраструктурой для сотен миллионов людей. Возобновляемая энергетика во многих странах уже дешевле традиционной. Автоматизация и роботизация делают рентабельным то, что десятилетие назад было экономически бессмысленно.

Это не просто ряд событий, которые можно «изучить» по книгам и докладам. Меняется сама реальность, логика которой усваивается через практическое участие — через ошибки адаптации и выработку новых интуиций о том, как устроена экономика и общество. Россия оказалась в значительной мере вне этой практики — не потому, что не имеет доступа к информации, а потому, что не участвует в ключевых процессах.

Технологический разрыв — это не только нехватка оборудования и компетенций, которые можно попытаться компенсировать импортом и переобучением. Это культурно‑когнитивная дистанция: люди, ежедневно принимающие решения в среде, где ИИ — обыденный инструмент, энергопереход — часть хозяйственной практики, а коммерческий космос — инфраструктура, мыслят иначе, чем те, для кого все это остаётся абстракцией.

Таким образом, преобразования в стране лишь начнутся, когда мировые правила игры уже будут другими. Вернуться к прежней «норме» невозможно не только из‑за разрушенных связей, но и потому, что изменилась сама норма. Это делает инвестиции в человеческий капитал и работу с диаспорой не просто желательным элементом переходной политики, а структурной необходимостью: без людей, которые понимают новую глобальную реальность изнутри, даже самый продуманный набор решений не принесет ожидаемого результата.

Несмотря на тяжесть наследства, у послевоенной экономики есть несколько потенциальных опор. Они не являются автоматическим ресурсом — каждую нужно «включать» через изменение институтов и политических приоритетов.

1. Дефицит рабочей силы и рост зарплат. Война резко ускорила переход к дорогому труду. Мобилизация, эмиграция и переток кадров в ВПК обострили дефицит человеческих ресурсов. Этот процесс нарастал бы и без войны, но медленнее. Дорогой труд — не подарок экономике, а вынужденное следствие, однако он способен стать мощным стимулом для автоматизации и технологической модернизации. Когда найм дополнительных работников слишком дорог, бизнес вынужден повышать производительность. Но это сработает только при наличии доступа к современному оборудованию и технологиям. В противном случае дорогой труд обернется стагфляцией: издержки растут, а производительность стоит на месте.

2. Капитал, запертый внутри страны. Ранее при первых признаках нестабильности частный капитал уходил за рубеж. Сейчас во многом он вынужден оставаться внутри страны. При реальной защите прав собственности этот ресурс может стать источником долгосрочных инвестиций. Но без правовых гарантий запертый капитал не идет в производство: он уходит в недвижимость, наличную валюту и другие «защитные» активы. Локализация превращается в источник развития только тогда, когда собственники уверены, что их активы не будут произвольно изъяты.

3. Разворот к локальным поставщикам. Санкционное давление вынудило крупный бизнес искать российских партнеров в тех сегментах, где доминировал импорт. Некоторые компании сознательно выстраивали новые производственные цепочки внутри страны, косвенно поддерживая малый и средний бизнес. Возникли зачатки более диверсифицированной промышленной базы. Но эта база станет преимуществом только если удастся восстановить конкуренцию и не допустить превращения локальных поставщиков в новые монополии под государственной защитой.

4. Новое пространство для государственных инвестиций в развитие. В течение многих лет разговоры о промышленной политике, масштабных инфраструктурных проектах или инвестициях в человеческий капитал за счет бюджета наталкивались на жесткий барьер: приоритет резервов над расходами, недоверие к расширению роли государства. Этот барьер частично сдерживал от коррупционного распыления средств, но одновременно блокировал и необходимые вложения. Военный всплеск расходов разрушил этот табу — худшим из возможных способов, но создал прецедент. Появилось политическое пространство для целевых инвестиций в инфраструктуру, технологии и подготовку кадров. Это не означает, что государство должно и дальше разрастаться как собственник и регулятор. Напротив, именно эту экспансию необходимо ограничивать. Но в первые годы перехода резкая бюджетная консолидация может оказаться разрушительной: потребуется баланс между фискальной устойчивостью и инвестициями, без которых сам переход не состоится.

5. Расширившаяся география деловых связей. На фоне изоляции от западных рынков российский бизнес — и государственный, и частный — усилил контакты со странами Центральной Азии, Ближнего Востока, Юго‑Восточной Азии, Латинской Америки. Это результат вынужденной адаптации, а не продуманной стратегии. Однако уже сформированные связи компаний и предпринимателей могут при смене политических приоритетов стать площадкой для более равноправного сотрудничества, отличного от нынешней модели, где страна продает сырье по заниженным ценам и закупает широкий спектр товаров по завышенным.

Все эти элементы — лишь дополнение к главной задаче: восстановлению нормальных торговых и технологических связей с развитыми экономиками. Без этого настоящая диверсификация останется недостижимой.

Общая черта перечисленных точек опоры в том, что по отдельности они не работают и не включаются автоматически. Каждая требует совмещения правовых, институциональных и политических условий. У всех есть зеркальный риск вырождения: дорогой труд без технологий — стагфляция, локализованный капитал без защиты прав — мертвые активы, локализация производства без конкуренции — новая монополия, активное государство без контроля — новая рентная экономика. Недостаточно просто «дождаться мира» и предоставить рынку действовать: необходимо сформировать конкретные правила игры, при которых потенциальные возможности начинают работать.

Экономическое восстановление — не только техническая задача. Политический результат реформ в конечном итоге определят не элиты и не активные меньшинства, а широкие слои домохозяйств, для которых ключевыми являются стабильность цен, доступность работы и предсказуемость повседневной жизни. Это люди без ярко выраженной идеологической мотивации, но с высокой чувствительностью к любым резким потрясениям. Именно они создают «массу повседневной легитимности» — и по их ощущениям новый порядок будет получать или утрачивать поддержку.

Важно точнее понимать, кого можно отнести к «бенефициарам военной экономики». Речь не о тех, кто был непосредственно заинтересован в продолжении боевых действий и наживался на них, а о более широких социальных группах, чье благосостояние в значительной степени зависит от нынешней структуры экономики и чьи интересы придется учитывать в переходный период.

Семьи военных по контракту. Доходы таких домохозяйств напрямую зависят от военных выплат и при окончании войны могут сократиться быстро и заметно. По разным оценкам, это затрагивает благосостояние порядка 5–5,5 млн человек.

Работники оборонной промышленности и смежных производств. В этом секторе занято до 3,5–4,5 млн человек; вместе с семьями — около 10–12 млн. Их занятость опирается на оборонный заказ, но при этом значительная часть этих людей обладает реальными инженерными и производственными компетенциями, которые при продуманной конверсии способны найти применение в гражданских отраслях.

Предприятия гражданского сектора, получившие новые ниши. Речь идет о владельцах и сотрудниках компаний, чьи возможности выросли из‑за ухода иностранных брендов и ограничений на импорт их продукции: это отдельные сегменты промышленности, внутренний туризм, общепит и сфера услуг. Называть их прямыми «выигравшими от войны» было бы неверно: по сути они решали задачу выживания экономики в изменившихся условиях и накапливали компетенции, которые в период перехода могут стать важным ресурсом.

Участники параллельной логистики и санкционного обхода. Это предприимчивые люди, выстроившие серые схемы поставок, позволявшие производителям продолжать работу в условиях внешних ограничений. Здесь уместна аналогия с 1990‑ми, когда, с одной стороны, возник челночный бизнес, ориентированный на наличные расчеты, а с другой — целая индустрия бартеров и взаимозачетов. В обоих случаях речь шла о прибыльной, но рискованной деятельности в полутени. В более здоровой среде подобный предпринимательский опыт может быть переориентирован на задачи развития — так же, как в начале и середине 2000‑х происходила легализация части частного бизнеса.

Точных инструментальных данных для оценки численности третьей и четвертой групп нет, но можно предположить, что суммарно во всех описанных категориях, с учетом членов семей, не менее 30–35 млн человек.

Главный политэкономический риск переходного периода состоит в том, что если для большинства граждан он пройдет как время падения доходов, роста цен и нарастающего хаоса, то демократизация будет воспринята как режим, принесший свободой только меньшинству, а большинству — инфляцию и неопределенность. Именно так для многих запомнились 1990‑е, и этот опыт до сих пор подпитывает ностальгию по «порядку», на которой держится нынешняя модель управления.

Это не означает, что ради лояльности упомянутых групп нужно жертвовать реформами. Это означает, что сами реформы должны проектироваться с учетом того, как они будут восприниматься конкретными людьми, и с пониманием, что у разных групп своих «бенефициаров» — разные страхи и потребности. К ним нужен дифференцированный подход.